Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Long Island

Три причины родиться в этом мире. Рождественское.

Почему жизнь, в своих исходных условиях, вызывает чувство счастья? Ведь могло быть иначе — страдания, злости, обиды. И всего этого тоже хватает, но в истоке — счастье.

Можно выделить три причины (но их больше, больше).

Во-первых, вещи и их свойства и действия соответствуют друг другу. Есть изначальный порядок. Солнце светит, река течет, земля твердо держит на себе, цветок пахнет, кошка мяукает, листья зеленые, небо синее, рука берет и дает, ноги ходят, легкие дышат и т.д.

Во-вторых, в мире постоянно что-то происходит. В нем не скучно. Что-то все время появляется и исчезает. Ветер дует. Вода плещется. Дерево качается. Мама приходит и приносит игрушку. День и ночь сменяют друг друга. Приходит время завтракать и обедать, гулять и учиться. Можно следить за миром, как в кино, наблюдать в нем сюжет, перемены.

И третье — в этом сюжете можно самому участвовать и видеть, как твои действия что-то меняют в нем. Ты протягиваешь руку — и ее кто-то пожимает в ответ. Ты рисуешь — и твои линии и краски остаются на бумаге. Ты говоришь что-то хорошее — и кому-то становится теплее и легче на сердце. Ты чувствуешь, что мир приемлет тебя, он открыт твоим действиям, он с тобой "водится".

Таковы три условия счастья: порядок, изменчивость, участие.

Конечно, это детский, наивный взгляд на природу счастья, но ведь мы рождаемся в этот мир именно детьми, и даже Богочеловек не избежал этой участи. Если из таинственных глубин жизни и таинственных высот духа сделан такой выбор, значит, этот мир его заслуживает.

С Рождеством всех, кто празднует его сегодня! Света, тепла, любви, счастья!

Long Island

СВЕЧА. Бедная вера.

Со светлой Пасхой всех, кто празднует ее сегодня!

Полночь. Крестный ход. Люди выходят из церкви, прикрывая ладонями маленькие огоньки на холодном весеннем ветру. Борьба с порывами ветра, стремление защитить свой огонек ослабляют внимание к молитвам, возгласам священника, звону колоколов. Все это звучит глуше, в каком-то отдалении, потому что возишься со своей свечечкой, лишь бы она не погасла. И вдруг понимаешь, что этот огонек - и есть то таинство, которому посвящена пасхальная служба, и тебе поручено его охранять.

"...Жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его" (Иоанн, 1:4-5). У этого слова «κατέλαβεν» (объять) — несколько смыслов: "воспринимать, захватывать, овладевать", и соответственно евангельская строка может толковаться двояко (о чем писал Семен Франк, "Свет во тьме"). То ли тьма не объяла, не погасила свет, то ли не приняла, не вобрала его, осталась непреображенной. Видимо, оба смысла верны. Вот почему свечение - не ровный процесс, а метание огонька под резкими струями воздуха, трепыхание "дрожащей твари", которая вот-вот испустит дух. И почти уже гаснет, но каким-то чудом оставшаяся на фитильке синеватая искорка вновь наливается теплом и светом...

А если погаснет, то рядом стоят люди, готовые поделиться своим огоньком. Это и есть суть соборности: чья-то свеча всегда горит рядом. Если же ты пришел на Крестный ход с кем-то вместе, то можно сдвигать вместе два фитилька, - тогда они горят ярче, как бы подпитывая друг друга. Когда слышишь начало Евангелия от Иоанна и смотришь на свечу, которую ты поставлен охранять, понимаешь наглядно, что свет - это всего лишь усилие не погаснуть. Это не данность, а дар, который возобновляется каждый миг сочетанием усилия и благодати.

В храме, в безветрии, свечи горят ровно, благостно. Но таинство свечения, в его порывистости, трепетности, сильнее всего переживается именно на ветру, в продуваемом пространстве, где огонек колеблется и мерцает, гаснет до дрожливой искорки на стынущем фитильке – и снова вспыхивает. Это и есть бедная вера, не защищенная церковными стенами. Это и есть внехрамовое место Крестного хода, где совершается таинство жизни как перехода в смерть, а из смерти - в воскресение.

В церкви тоже со свечой легче выстаивать службу. Она горит - и ты вместе с ней, ощущая прилив радости и тепла. Как бы ярко ни пылали люстры под сводами храма, они не заменят свечи с ее колеблющимся огоньком. Как домашний зверек, он ободряет во время долгой службы, с ним не скучно. Воздух такой нежный и теплый вокруг огонька, что хочется погладить его, как пушистого зверька. А когда свеча гаснет, вдруг наваливается усталость, ощущается тяжесть в ногах...

Труд этого огонька, жадно глотающего воздух в попытке продлить свое тепло и свет, напоминает мне труд всего живого, труд начальных форм жизни - и высочайших умов. Труд каждой клетки, семени и ростка, труд каждой души - восстание против энтропии, угасания, против космической пыли, мрака и пустоты. Все эти труды - как сполохи воскресения, которое превращает темное вещество в свечение жизни и мысли.

Long Island

Марка Бельгийского Конго

Сегодня, 9 октября, день почты и почтовой марки.

Грустноватый праздник. Даже не помню, когда я последний раз был на почте, когда своими руками приклеивал марку к конверту и чувствовал на языке этот чуточку терпкий вкус клея. Мир, окружавший нас еще вчера, быстро становится экспонатом исторического, а то и антропологического музея (куда перемещается не только письмо с конвертом, но и само рукописание). Может быть, лет через 10-20 уже мало кто поймет Владимира Набокова: "Желания мои весьма скромны. Портреты главы государства не должны превышать размер почтовой марки".

Но вот что удивительно: исчезновение вещи может заострять ее восприятие. В детстве я собирал марки. Показал кому-то (наверно, однокласснику) свой альбом — и потом обнаружил, что пропала редкая марка, которой я особенно гордился: жираф на фоне синего неба. Марка какого-то невообразимо далекого, волшебного Бельгийского Конго, которое тоже вскоре пропало с карты мира.

Марка была примерно такая, как на этом фото, но НЕСРАВНЕННО ярче: жираф — не коричневый, а желтый, желтее, чем подсолнух, и небо — иссиня-синее.

Долго меня это терзалo, а теперь понимаю: если бы ее не украли, я бы так хорошо ее не запомнил.

А вот кто украл — не помню и даже не знаю, кого благодарить за столь яркую память детства.

No automatic alt text available.

Long Island

Улюлюкаев

"Улюлюкаев" — кампания травли, развязанная против либерально-экономического сектора. "Улюлю"— крик охотников при травле зверя собаками, в значении: бери! лови! хватай!

Пример УЛЮЛЮКАЕВЩИНЫ —  охотничья статья В. Чаплина: "Задержание Улюкаева – предельно правильный шаг в процессе смены элит. <...>Нужно вспомнить методы второй половины 30-х годов".
Long Island

Коты, смыслы и вселенные

В "Звезде" вышла полная версия статьи, которая раньше в сокращении была в "Независимой газете". Статья о том, как многомировая интерпретация квантовой физики связана с нашим опытом пребывания в этом мире, с категорией смысла, с ощущением своего "я".
Процитирую один абзац:
Один из самых фантастических элементов многомировой интерпретации — множественные копии моего «я», заселяющие «диагональные» миры. Где эти двойники, расходящиеся по диагоналям от моего «я», и как обосновать их существование, если я не могу их физически наблюдать? На самом деле, каждый человек, способный глубоко чувствовать свое «я», ощущает и его расплывчатость, множественность, как бы волновую функцию проходящих через него состояний. Каждое мгновение моей сознательно-волевой жизни я обнаруживаю в себе несколько «я», из которых делаю более или менее осознанный выбор. Остальные «я» отступают куда-то, условно говоря, в параллельные миры; но это наличие двойников я ощущаю именно как облачко возможностей, постоянно окутывающих и «волнующих» мою идентичность. Без этого множества иных «я» был бы невозможен даже простейший акт самосознания: мне нужно смотреть на себя глазами кого-то другого, пусть он физически и неотделим от меня, чтобы созерцать себя как объект, пред-стоять себе. Самосознание — это суперпозиция моего «я» как субъекта и как объекта. «Я сознаю себя». Где «я» — в сознающем или сознаваемом? «Я» — нелокально, оно — в обоих, оно многомирово. Множество моих двойников может разойтись по разным мирам, и единственный достоверный способ обнаружить их существование — это чувствовать свободу своей воли, то есть воспринимать волновую функцию своих возможных отличий от себя.
Long Island

Улыбка Шрёдингерова кота



Парадоксы квантовой физики через призму изящной словесности

шрёдингер, кот, физика квантовая механика, литература, философия

Рядом с домом в Цюрихе, где в 1921–1926 годах жил Эрвин Шрёдингер, установлена полноразмерная фигура кота, который в зависимости от освещения то появляется, то исчезает. Фото с сайта www.wikipedia.org

Мысленный эксперимент, предложенный австрийским физиком Эрвином Шрёдингером в 1935 году, сделался знаменитым – и не только среди ученых – во многом благодаря фантасмагорической фигуре полуживого-полумертвого кота. По условиям эксперимента в закрытом ящике находятся: кот, механизм с радиоактивным атомным ядром и емкость с ядовитым газом. Как известно, распад ядра в квантовой механике описывается суперпозицией (совмещением) разных состояний элементарной частицы. В зависимости от того, распадается ли ядро, приводится в действие смертоносное устройство. А поскольку ядро находится в суперпозиции, значит, кот одновременно и жив, и мертв. В нашей классической реальности такое совмещение невозможно, поэтому перед глазами наблюдателя, открывшего ящик, кот предстает живым или мертвым, а в закрытом ящике он «ни жив ни мертв».

«Квантование» Алисы

Эксперимент Шрёдингера, предназначенный подчеркнуть парадоксальность и даже абсурдность представлений квантовой механики, спроецированных на макромир, провоцирует следующий вопрос, уже не физический, а скорее мифо-поэтический: почему именно кот? Ученые, как правило, не задаются этим вопросом. На месте кота могло бы быть любое животное: мышь, собака, заяц, ящерица...

Я полагаю, что за этим физическим экспериментом стоит своя поэтическая логика. Возможно, кот появился из сказки «Алиса в стране чудес», которую Льюис Кэрролл написал в 1865 году, ровно за 70 лет до статьи Шрёдингера. Знаменитый чеширский кот обладает теми же волшебными свойствами, что и шрёдингеровский. Он есть, и его нет. Когда кот тает в воздухе, остается только улыбка, которая существует независимо от него.

Collapse )

Long Island

Свеча

Полночь. Крестный ход. Люди выходят из церкви, прикрывая ладонями маленькие огоньки на холодном весеннем ветру. Борьба с порывами ветра, стремление защитить свой огонек ослабляют внимание к молитвам, возгласам священника, звону колоколов. Все это звучит глуше, в каком-то отдалении, потому что возишься со своей свечечкой, лишь бы она не погасла. И вдруг понимаешь, что этот огонек - и есть то таинство, которому посвящена пасхальная служба, и тебе поручено его охранять. "...Жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его" (Иоанн, 1:4-5). Свечение - это не ровный процесс, а метание огонька под резкими струями воздуха, трепыхание "дрожащей твари", которая вот-вот испустит дух. И почти уже гаснет, но каким-то чудом оставшаяся на фитильке синеватая искорка вновь наливается теплом и светом...


А если погаснет, то рядом стоят люди, готовые поделиться своим огоньком. Это и есть суть соборности: чья-то свечка всегда горит рядом. Если же ты пришел на Крестный ход с близким человеком, то можно сразу сдвинуть вместе два фитилька, - тогда они горят ярче, прикрывая и как бы подпитывая друг друга. Когда слышишь начало Евангелия от Иоанна и смотришь на свечу, которую ты поставлен охранять, понимаешь наглядно, что свет - это всего лишь усилие не погаснуть. Это не данность, а дар, который возобновляется каждый миг сочетанием усилия и благодати.



В храме, в безветрии, свечи горят ровно, благостно. Но таинство свечения, в его порывистости, трепетности, сильнее всего переживается именно там, на ветру. Это и есть бедная вера, не защищенная церковными стенами, в продуваемом пространстве, где огонек колеблется и мерцает, гаснет до дрожливой искорки на стынущем фитильке – и снова вспыхивает. Это и есть внехрамовое место Крестного хода, где совершается таинство жизни как перехода в смерть, а из смерти - в воскресение.


Но и в церкви со свечой стоять легче. Она горит - и ты вместе с ней, ощущая прилив радости и тепла. Как бы ярко ни пылали люстры под сводами храма, они не заменят свечи с ее неуверенным огоньком. Огонек свечи как домашний зверек, он ободряет во время долгой пасхальной службы, с ним не скучно. Воздух такой нежный и теплый вокруг свечи, что хочется его погладить, как пушистого зверька. А когда свеча гаснет,
вдруг наваливается усталость, ощущается тяжесть в ногах...



Труд этого огонька, жадно глотающего воздух в попытке продлить свое тепло и свет, напоминает мне труд всего живого, труд клеток и бактерий, труд начальных форм жизни - и высочайших умов. Труд каждого ростка и семени, труд каждой души - это великое восстание против энтропии, угасания, против космической пыли, мрака и пустоты. Все эти труды - как сполохи в огне воскресения, которое превращает мертвое вещество в свет жизни и мысли.

Long Island

Агния Барто как Нострадамус

Мы сегодня в цирк поедем!
На арене нынче снова
С дрессированным Медведем
Укротитель дядя Вова.

От восторга цирк немеет.
Хохочу, держась за папу,
А Медведь рычать не смеет,
Лишь сосет потешно лапу,

Сам себя берет за шкирки,
Важно кланяется детям.
До чего забавно в цирке
С дядей Вовой и Медведем!

Агния Барто. 1957 г.


Long Island

За снами сны

С появлением ноутбука, который можно брать в постель, изменяется метрика бытия. Он с тобой, когда засыпаешь и просыпаешься, и сразу из снов попадаешь в картинки и тексты, т.е. в виртуальные сны. Узкая полоска реала смывается. Спишь и пишешь, пишешь и спишь. Одно перетекает в другое почти так же незаметно, как и сами эти слова, с шипящим призвуком. Как лягушка "ква-ква", ворона "кар-кар", - так я издаю "пиш-спиш". Почти как "шип", но только наоборот... Так вот и реальность спишется в пшик...
Long Island

Опереходить глагол

 В Переславле–Залесском женщина окликает знакомую:  "Собаку гуляешь?" – "Нет, она меня". 

Услышал я это с радостью за язык: значит, оперехоживается русский глагол, набирает динамику транзитивности.

"О творческом потенциале русского языка. Грамматика переходности и транзитивное общество"