Михаил Наумович Эпштейн (mikhail_epstein) wrote,
Михаил Наумович Эпштейн
mikhail_epstein

Categories:

Алмазное правило-2

А. Солженицын и отсроченное мужество

Прошу прощения у тех, кто заглядывал в "Листочки", ожидая продолжения. Перерыв оказался дольше, чем я предполагал. На мой предыдущий пост пришло много ответов и возражений, причем не только в этом дневнике, но и в других, где он обсуждался.


http://ivanov-petrov.livejournal.com/973050.html

http://community.livejournal.com/ru_philosophy/711934.html

Два основных возражения: 1) не у всякого есть какой-то уникальный дар; 2) нельзя иметь готового правила на все случаи жизни. Не имея возможность ответить каждому, но благодаря всех комментаторов, в особенности оппонентов, хочу прояснить свое понимание алмазного правила двумя примерами: тривиальным и героическим.

Алмазное правило не заменяет собой золотого, но вырастает из него, определяя более конкретно нравственный вектор действия в самых рядовых, типических ситуациях. Если старик нуждается в помощи при переходе через улицу, помоги ему: ведь и тебе самому понадобилась бы такая помощь, окажись ты на его месте. Taков "золотой" аргумент. Но вокруг множество людей, которые могли бы помочь старику с равным успехом, кто же должен быть первым? В такой ситуации роль "уникального дара" обычно играет местоположение: тот, кто ближе всех к старику, тот первым и бросается ему помочь. Собственно, такая "алмазная" грань уже вписана и в кратчайшую формулу золотого правила - "возлюби ближнего как самого себя". Здесь выделяется "ближний": не просто другой, но тот, к кому ты находишься в ближайшем отношении (в данном случае - на ближайшем расстоянии). В этом смысле уникальный дар – это не обязательно какая-то выдающаяся артистическая или интеллектуальная способность. Это такая способность морального субъекта по отношению к объекту морального действия, которая в данной ситуации превосходит способность других моральных субъектов. Например, в самом элементарном случае, "уникальный дар" быть ближе всех других к старику или к слепому, который нуждается в помощи.

Лучший поступок тот, в котором наибольшая способность одного отзывается на наибольшую потребность других.

Значимость алмазного правила возрастает, когда нравственная ситуация усложняется и золотое правило оказывается чересчур всеобщим. Приведу яркий пример. Вряд ли в истории последних десятилетий, по крайней мере в России, найдется общественно более значимый образец мужества, чем жизнь Александра Солженицына. Но если бы это мужество работало всегда без отказа, стало бы автоматической, нерассуждающей отвагой, Солженицын вряд ли дожил бы до того времени, когда, подкрепленное литературными свершениями, оно получило всемирный отзыв. В первой главе "Архипелага Гулага", "Арест", приводится эпизод, когда автора, боевого офицера, арестовывают в 1945 г. на линии фронта и везут на Лубянку. У него не находится мужества сопротивляться, по крайней мере крикнуть, предупредить сограждан.

"...Почему же я молчу? почему ж я не просвещаю обманутую толпу в мою последнюю гласную минуту?

Я молчал в польском городе Бродницы - но, может быть, там не понимают по-русски? Я ни слова не крикнул на улицах Белостока - но, может быть, поляков это все не касается? Я ни звука не проронил на станции Волковыск - но она была малолюдна....

А теперь я ввожу за собой смершевцев в белокупольный круглый верхний вестибюль метро Белорусского-радиального, он залит электричеством, и снизу вверх навстречу нам двумя параллельными эскалаторами поднимаются густо-уставленные москвичи. Они, кажется, все смотрят на меня! они бесконечной лентой оттуда, из глубин незнания - тянутся, тянутся под сияющий купол ко мне хоть за словечком истины - так что ж я молчу??!..

А у каждого всегда дюжина гладеньких причин, почему он прав, что не жертвует собой....

А я - я молчу еще по одной причине: потому, что
этих москвичей, уставивших ступеньки двух эскалаторов, мне все равно мало - м а л о! Тут мой вопль услышат двести, дважды двести человек - а как же с двумястами миллионами?.. Смутно чудится мне, что когда-нибудь закричу я двумстам миллионам...

А пока, не раскрывшего рот, эскалатор неудержимо сволакивает меня в преисподнюю.

И еще я в Охотном ряду смолчу.

Не крикну около "Метрополя".

Не взмахну руками на Голгофской Лубянской площади... ("Архипелаг Гулаг", гл.1. "Арест").

Согласно золотому правилу, Солженицын должен был оказать сопротивление палачам, хотя бы криком предупредив своих соотечественников, - ведь именно открытого, гласного сопротивления режиму он хотел от них, а значит, и сам должен был подать им образец такого поведения. То, что будущий автор "Архипелага" тогда смолчал и почти тридцать лет спустя все еще продолжает себя за это судить, не может быть нравственно оценено только в рамках того эпизода - но требует расширения на всю солженицынскую жизнь. Вообще в этической оценке время течет вспять, будущее бросает свет на прошлое. Оценить молчание Солженицына 1945 г. можно только услышав его крик 1973 г., крик, называвшийся "Архипелаг Гулаг". Если бы смутно почудившееся ему в 1945 г.: что он крикнет правду двумстам миллионам - так и осталось благонамеренной фантазией, заглушающей голос совести, - один суд. Если же, как мы знаем, "чудо" стало явью, то не-кричание, позволившее Солженицыну сохранить жизнь и укрепить голос на дальнейший крик, есть необходимый и морально оправданный выбор.

Так закричать, как мог закричать Солженицын на эскалаторе, в принципе мог бы всякий, хватило бы дыхания в легких. Общество испытывало потребность в таком крике, но чтобы такой крик мог прозвучать на 200 миллионов, даже шире, на весь земной шар, - для этого нужен был именно Солженицын, и не такой, каким он был в 1945 г., а каким он стал в 1960-е - 70-е гг., уже пройдя через 8 лет Гулага и годы ссылки и литературного труда... Чтобы этот крик мог вызвать действенный отклик, а не страх и оцепенение окружающих, - для этого нужна была другая эпоха, другая историческая сцена. Поведение Солженицына, промолчавшего в одной ситуации, где он мало отличался бы от других, но закричавшего в иной ситуации, в полную меру единственности своего литературного и гражданского дара, - пример воплощения алмазного правила.

Но и это не освобождает Солженицына от позднейших угрызений совести. Правило не облегчает, а затрудняет нравственную жизнь, ибо оно в своей полноте неисполнимо. Вот и в поступке, точнее не-поступке Солженицына есть то, что продолжает мучить его десятилетия спустя.

Перед нами вырастает такая странная, двусмысленная категория, как отсроченное мужество . Может ли момент мужества быть перенесен на потом? В этом кроется большой моральный риск. Во-первых: а хватит ли у тебя мужества сделать позже то, чего не можешь сделать сейчас? Во-вторых: а сохранятся ли те обстоятельства, которые требуют мужества - или оно девальвируется по мере благоустройства и демократизации общества? То мужество, которое в трудный час стоило миллион, в легкий час окажется ценой в копейку. Как говорит Аристотель, "мужество проявляется не во всякое вообще время, а в то, когда страхи и опасности ближе всего". ("Большая этика", 1191а) Отсроченное мужество - как отсроченный долг. По нему накапливаются проценты. Оправданием немужества в прошлом может быть только еще большее мужество в будущем, общественно более весомое, а главное, более индивидуальное, творческое, незаменимое, гениально проявленное мужество.

Вообще отсрочка не есть простое перенесение на потом, откладывание того, что может так никогда и не произойти. Отсрочка - это накопление ожидания и значения, это воспитание и созревание в тиши, это рост тех молчаливых ценностей, которые не были предъявлены раньше, чтобы своим приумножением оправдать перенос на будущее. Рост дара, рост личности, становление уникального нравственного субъекта, безусловно, могут оправдать отсрочку деяния, если оно требует созревания деятеля. Если общественная нужда в поступке сохраняется, то развитие личного дара, позволяющего самым творческим, уникальным образом ответить на эту нужду, не противоречит этике, а воплощает самую суть алмазного правила. Но нет гарантии, что общественный запрос сохранится, а творческая отдача возрастет (включая "проценты" за отсрочку платежа). В этике вообще нет гарантий - есть непрерывный взлет и падение ценностей. Стоимость отсрочки велика, и в случае Солженицына она оправдалась. Но сколько перед нами других примеров, когда маститый писатель, какой-нибудь корифей соцреализма всю жизнь ждал того часа, когда можно будет высказаться смело и безбоязненно, - и не оставил после себя ничего, кроме многотомного собрания сочинений в жанре "чего изволите"...


Итак:
Делай то, что каждый должен был бы сделать на твоем месте, но чего никто не может сделать вместо тебя.

Но:
Нет совершенных решений в нравственной жизни, и совесть - это орган, который тогда и здоров, когда болит. Если бы какое-то нравственное правило могло бы действовать автоматически, освобождая нас от сопутствующих мук выбора и последующих мук совести, то оно перестало бы иметь отношение к нравственности.

Tags: diamond-rule, ethics, literature, solzhenitsyn
Subscribe

  • Весь мир — эссе.

    На сайте Imwerden — спасибо его создателю Андрею Никитину-Перенскому! — выложен для чтения/скачивания двухтомник моей эссеистики:…

  • Язык — это главное противовирусное средство

    Под таким заглавием на сайте "Полка" опубликовано большое интервью, данное Варваре Бабицкой. Текст прекрасно и многообразно…

  • О роли нуля в российской истории

    Обнуление — точный термин, которого давно не хватало российской истории. Ведь каждая большая историческая эпоха не столько обновляет, сколько…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 9 comments