Михаил Наумович Эпштейн (mikhail_epstein) wrote,
Михаил Наумович Эпштейн
mikhail_epstein

Category:

О логосе любви. Памяти Гaлины Иванченко

Галина Иванченко ввела в современную русскую философию ту нежность и мягкость мысли, которую можно ассоциировать с "женским письмом", но не в феминистском его понимании. Феминистское письмо – резкое, идеологически ангажированное - часто даже утрирует агрессивные и критические наклонности мужского письма. Мысль Галины пластична, вся в переходах, оттенках, предположениях, ассоциативных сцепках и цитатных оцеплениях; не столько торопится к выводам, сколько создает собственную концептуальную среду, окружает, обволакивает предмет, что представляется самым наглядным и грациозным торжеством женственного начала, не выдуманного, как идеологема, а идущего от полноты бытия женщиной. Ее книги, надлежащим образом прочитанные, могли бы создать свой стиль в философии, свой круг исследователей и последователей.

Дальше я приведу (с сокращениями) свое предисловие к ее книге "Логос любви" (М.: Смысл, 2007). Сейчас, когда я перечитываю его, меня поражает, что больше всего в нем говорится об умирании любви, хотя в книге Галины эта тема - одна из многих.




Писать теорию любви вообще трудно, особенно в наши дни, когда все теоретические языки отвернулись от любви, отодвинули ее на окраину интеллектуального мира. Об одиночестве любви, которая оказалась без языка, и о безлюбовности современных авторитетных дискурсов писал еще Роланд Барт - от имени растерянного Влюбленного: "...Я взывал ко всем прохожим языкам (системам), тщетно требуя от них во что бы то ни стало, непристойно, некоей философии, которая бы меня "понимала" - "принимала"." Если когда-то был неприличен разговор о сексе, то теперь это в порядке вещей, - и наоборот, неприлично, слишком "сентиментально", говорить о любви. С тех пор, как раздался этот глас вопиющего в пустыне философического безлюбия (и безлюдия - теоретическая дегуманизация уже началась), прошло тридцать лет. Пустыня за это время расширилась, и единственным оазисом в ней осталась все та же книга Р. Барта "Фрагменты речи влюбленного" (1977). Но тогда еще близки были 1960-е гг., когда о любви, смешивая мистику и эротику, толковали поколения битников и хиппи, когда ее заново, после фрейдовского пансексуализма, открыли гуманистический психоанализ и леворадикальная эзотерика: "Искусство любви" Э. Фромма (1956), "Тело любви" Нормана Брауна (1966). А вот в послебартовском постструктурализме для любви вообще не нашлось концептуального пространства. Достаточно вспомнить ряд самых громких имен: Бодрийяр, Делез, Деррида, Лиотар, Фуко; все как на подбор из страны классической любовной культуры - и ничего о любви (если не считать "Истории сексуальности" Фуко, которая совсем о другом). Когда-то почти каждая культурная эпоха создавала свой любовный язык, на котором и осмысляла себя. Платонизм и неоплатонизм, христианство, средневековье, Ренессанс, Просвещение, романтизм, символизм - все эти исторические эпохи, религиозные, философские и культурные движения по сути были разными способами манифестации Любви как основы миропонимания. И вот - глухое молчание. Если литература еще продолжает - почти поневоле, по запросу читателя - говорить о любви, то философия конца 20 в. молчит о ней, как о предмете, потерявшем свежесть для мысли.


Сама эта безлюбовность теоретического языка немало говорит о той эпохе, когда электронные технологии, симулякры и виртуальности казались единственно достойным предметом новаторской мысли. /.../ И вот теперь все очевиднее становится, что едва ли не главный зазор, несостыковка человека с этим веком происходит как раз в области любви, потому что симулировать и технизировать ее невозможно. Человек - это потребность и способность любить. Чеloveк - это звучит любовно. /.../

Осознание этой обреченности на любовь не может не привести к созданию новых ee понятий и образов, уже вобравших всю степень отчужденности от нее. Может быть, поэтому самое большое впечатление в книге Галины Иванченко на меня произвели те страницы, где говорится об умирании любви, о ниспадании ее девяти оболочек. Нигде так пронзительно не обнаруживается кровная жизненность любви, как в корчах ее умирания. Мы привыкли к некоторой внежизненности всех чувств, мыслей и отношений, поскольку отождествляем их с системами знаков, которые их представляют и замещают. В конце концов, по крылатому выражению Ж. Деррида, "нет ничего внетекстового"/.../ Все это создает иллюзию вечной жизни, ложность которой опознается только наступлением смерти, явлением абсолютного конца. Именно в смерти нас по-настоящему пронзает то, чем была эта жизнь, чем была та любовь, которой больше не будет. Галина Иванченко показывает, как любовь умирает вместе с любящим, ибо они питают друг друга: "Исчезает, трансформируется на глазах моя юность. Только что я была полна надежд, планов, сил, страстей, и вот от них остается одна тень, или даже: передо мной не красавица-любовь, а ее скелет и череп, как на литографиях XVIII века. /.../ Избавившись от этих полуязыческих, магических представлений, "иллюзорных корреляций", вслед за героем Эдгара По ты можешь ответить на вопрос, жив ли ты: "Нет, я не умер, я спал, я долго спал, а теперь я умер, я умер, я умер...""

Еще один момент, вдруг удививший меня в книге Галины Иванченко как примета нового реалитета чувств - это любовь "чуть-чуть". "...Безграничность любви, как это ни странно, ограничена; по меньшей мере к ней примыкают "пока еще чуть-чуть" и "уже не больше чем чуть-чуть"."   Это звучит привычно в отношении искусства, где, как сказал Л. Толстой, самое главное - "чуть-чуть"; но любовь? но желание? но вдохновение? И вдруг понимаешь, что не просто в любви есть свое чуть-чуть, но что и сама любовь есть чуть-чуть, маленькая припухлость на ровном месте существования. Ну там синие глаза или приятный разговор, что-то чуть-чуть зацепило... И потом, рванувшись, пытаясь отцепиться, рвешь на себе и рубашку, и кожу. Еще Стендаль писал, как голая невзрачная веточка, опущенная в соляной раствор, обрастает сияющими кристаллами - эта кристаллизация и есть любовь, в ее романтическом преломлении. Но в книге Г. Иванченко это "чуть-чуть" не романтизируется, а дается прямо, как литота, столь непохожая на обычную гиперболизацию любви, особенно в женских текстах. И это преуменьшение действует сильнее, чем преувеличение.

Вообще книга впечатлит тонкого читателя сочетанием женственности и трезвенности своего письма, отсутствием экзальтации как чувствительной, так и мыслительной. Смерть любви описана так жестко, как может описать только женщина. Мужчина чаще цепляется за прошлое, пытается сохранить живой труп в состоянии полужизни, священного анабиоза - у женщины резче проходит грань между "есть" и "нет". На этот счет точно сказано у И. Бунина: "для женщины прошлого нет: Разлюбила - и стал ей чужой"; книга Г. Иванченко, как мне кажется, подтверждает этот поэтический вывод. Вместе с тем в книге нет и понятийной экзальтации, увлеченности некоей стройной концепцией, в которую укладывались бы все проявления любви. /.../ Г. Иванченко пишет не "логику любви", а "логос любви", логос, несводимый к логике, может быть, даже эйдос любви. И представляет его не прямыми линиями, квадратами, геометрическими абстракциями, но и не импрессионистическими пятнами и расплывами, а скорее мягкими, волнистыми линиями, выявляет колебательность его свободного и вместе с тем ясного контура. Например, размышляя о модальности любви, о том, чего в ней больше, случайного или неизбежного, автор приходит к более широкому, чем эта оппозиция, понятию "неслучайного", куда вместимо и возможное, и невозможное, и необходимое. /.../ Центральное понятие книги, "любовь", все определяя собой, само не поддается определению и нуждается не в дефинициях, а в инфинициях, множестве "беспределений", постоянно себя поправляющих, стирающих, оговаривающих свою неполноту.

Концептуальная открытость книги проявляется и в том свободном разговоре, который она ведет с самыми разными собеседниками, от Гомера, Шекспира и Стендаля до Ортеги-и-Гасета, Цветаевой, Октавио Паса... Автор не навязывает им роль своих единомышленников или предшественников, но обменивается с ними быстрыми, живыми репликами. Это смиренномудрая интонация разговора, в который входишь и который покидаешь посередине, ибо он продолжается уже тысячелетия и не может быть завершен.

Книга Галины Иванченко "Логос любви", по сути, не нуждается в столь длинном предисловии: она говорит сама за себя. Но она говорит и от имени того языка, который заново откликается на голос влюбленного и кладет конец теоретическому сиротству любви. Эта книга - симптом выздоровления мысли от тяжелого недуга безлюбия. Но и сама по себе, вне этого теоретического контекста, в контексте экзистенциальном, книга представляется мне удачным опытом примирения разума и чувства. Галина Иванченко написала счастливую книгу о любви. Любовь здесь предстает разной: и одинокой, и мучительной, и невостребованной, но книга все равно счастливая. Ее язык соразмерен ее предмету, а мысль соразмерна душевному опыту. Несчастливая книга - та, что захлебывается от пережитого или мудрствует о непережитом.

 

Tags: death, ivanchenko, love
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 9 comments