Михаил Наумович Эпштейн (mikhail_epstein) wrote,
Михаил Наумович Эпштейн
mikhail_epstein

Categories:

Лето в городе. Эпохи и сезоны

Лето в разгаре, печет так, что пробирает до... исторических ассоциаций. Лето у меня связывается с определенными эпохами в жизни страны. Были зимние, летние, по крайней мере одна весенняя... Это совсем не то, что журналистские метафоры: "заморозки", "оттепель". Речь о метафизике лета, которая так ощутима, например, в 1930-х годах (хотя по журналистскому жаргону это были "заморозки" или даже "вечная мерзлота"). Вспомнил свой текст 1980 г. - еще до того, как "летнесть сталинщины" раскрылась в "Прорве" (1992) и "Утомленных солнцем" (1994).

ГОРОДСКОЕ ЛЕТО
О двадцатых-тридцатых годах 20-го века у меня постоянно возникает один образ: лето, горячий асфальт, духота... Если Россию дореволюционную я представляю зимней: опушенные тротуары, звёздчатый воздух, легкая пьяность от мороза, - то Россия первых послереволюционных десятилетий летняя, духовая. Пеклом тут пахнет, что ли? Азией, игом, ордой? Недаром у Мандельштама: "Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето" и "Какое лето! Молодых рабочих Татарские сверкающие спины".

У Пастернака в "Докторе Живаго" - астма Юрия Андреевича, его задыхание на пропечённых московских улицах. "Летняя, ослепляемая солнцем Москва, накаляясь асфальтами домов, разбрасывая зайчики оконницами верхних помещений и дыша цветением туч и бульваров, вертится вокруг меня и кружит мне голову..." От нехватки воздуха Живаго и умирает: "В комнате душно, на улице жарко. Мне не хватает воздуха". Вообще какой-то угольный привкус летнего городского воздуха, будто дело происходит в шахте. Может, пятилетние планы вносят этот привкус - шахтерщина и стахановщина самой природы? А может - обилие землеустроительных работ в городе, копание ям и канав для подземных коммуникаций? Или, скорее всего, сам раскалённый городской асфальт выдает под пыткой солнца свою "подноготную" угольную природу?

Маяковский славит это беспощадное пылание исторического лета:
В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла...
- с четкой концовкой:
Вот лозунг мой
- и солнца!
("Необычайное приключение...", 1920).



Свет, жара, угар... В такой же вот "час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах" начинается небезызвестная история веселой компании: "...В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо..." Лето в городе - опасная вещь: из этого марева, слепленного из пыли и дрожащих струй перегретого воздуха, может вылепиться вдруг клетчатый гражданин, от которого уже ни в этой жизни ни отделаться, ни в другой. Таким призраком лета, знаком удушья и перегрева явился спутник Воланда Берлиозу и его другу, литераторам от пролетариата. "И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида..." ."Фу ты черт! - воскликнул редактор, - ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался!" Лето – как пекло, жара - адская, тут и черта невольно упомянешь, безверно...

Подчас кажется, что время истории входит в заговор с временем природы.


Россия 19-го века - сыровата, зимний воздух влажный, тяжёлый, с Невы, и снег тоже - как бы льётся, липнет мокрыми хлопьями - чахоткой грозящая зима. Начало 20-го: чудесный, пушистый снег, уже подсохший, но ещё не колючий, не режущий (как позднее, в 18-ом году у Блока в "12-ти"). Зима - расписная сказка, теремок, сапожки, светлые красавицы в пушистом облачке волос, уют города, выстеленного мягким ковром, сближенные, сомкнутые снегом пространства.

Ну а потом - снежный суховей, обдирающий лицо, голодное начало 20-х годов. Если дореволюционная Россия - зимняя, снежная, воздушно-мягкая, а революционная (от 1917-го и по конец гражданской войны) - зимняя, сухая, колючая, ветром оголяющая землю, то послереволюционная Россия (1920-30-e гг.) - именно летняя, знойная, "буддийская", что для лёгких, привыкших к вольному и широкому захвату свежего воздуха, чревато астмой, от которой умирает Живаго. Я бы сравнил туберкулёз и астму как две эпохальные болезни: первая - от тяжёлой, почвенно-болотистой влажности воздуха, вторая - от солнечной опалённости и высушенности. Вначале - томила и гнела непропечённая, сырая народная почва, потом - всесжигающее солнце восторжествовавшей идеи.

Когда же весна была в России? Пожалуй, один только годик и пах весной: 17-й, послефевральский год, когда апрель диктовал свои тезисы северной стране. Вся пастернаковская "Сестра моя - жизнь" пронизана этим ощущением России как весны и лета - а писалась эта книга именно летом 17-го. Причём это лето - не позднейшее, удушливо-знойное, а всё насквозь - дождевое, грозовое, ливневое, хлещущее напролом. А следом за дождями (таянье, влажность, обилие свежих запахов, полная грудь воздуха) - долгое-долгое лето, уже без дождя, тоже сухое, как и зима гражданской войны, ему предшествовавшая. От зимы снежной - к лету дождевому - это предоктябрьский природно-исторический цикл: влага преобладает. От зимы вьюжной и колючей - к бездождевому удушливому лету - послеоктябрьский цикл: преобладает сухость.

Конечно, есть и житейское объяснение, почему городское лето появляется у Пастернака и Мандельштама во второй половине 1920-х - 30-х гг., а в дореволюционной поэзии его почти не было. Тогда лето было сельским, цветущим, не душным - душистым. В крайнем случае - дачным, как в блоковской "Незнакомке", где "пыль переулочная" и "скука загородных дач": город расступился и уже святую долю села - летнюю пору - себе загреб. Но только в 1920-е-30-е гг., когда помещичьи имения и старые дачи кончились, а новые ещё не начались, лето наглухо, безвыездно замкнулось в городе. Да и куда было выезжать, когда в деревне, едва оправившейся от голода, началась вторая волна продразвёрстки - коллективизация, и если уж куда ехали отдохнуть, а заодно и продуктами запастись, то из деревни - в город.

Город летом - жара в жаре, индустриальная в натуральной. Всё раскалено и спирает дыханье, тротуар размягчается, словно смола, жгущая ноги грешников. Эта городская жара солидарна с коллективистским духом 1920-х - 30-х, в ней есть нечто пролетарское. Ведь завод с его пылающими домнами, льющейся сталью, раскалённым воздухом, металлической пылью - тоже ад, только уже не в квадрате, а в кубе. И город летом - почти как сталеплавильный цех: тугоплавкая твердь домов, бетона, асфальта, раскаленная солнечным огнем. Городское лето - завод, шагнувший за свои пределы, так же как первые пятилетки - пролетариат, перешагнувший себя как класс, ставший духом и содержанием всего общества. Вот почему образы знойного города в поэзии 1920-х -30-х гг. столь окрашены специфически пролетарским мирочувствием. Сплочённость, массовость, спайка… а лето как раз и сплавляет человеческую массу, которую и теснотою улиц расплющивает город. Летом мы все живём теснее, потому что сам воздух, поднятый до температуры тела, становится вторым дыханием, обжигает, создаёт ощущение по-банному распахнутой и распаренной плоти.

Россия крестьянская и дворянская рождала ощущение рассеивающего простора и прохлады. А Россия пролетарская - жаром пышет, как тело в поту и лихорадке; красными пятнами проступает - и цветами жаркими, кумачёвыми. Само слово пролетариат вмещает в себя "лето", как будто это какая-то "про-летняя" организация, секретариат по летним делам. Кажется, мелькнёт сейчас лозунг: "Да здравствует лето - пролетарский сезон, нерушимое единствo партии и природы!"
1980

Интересно подумать, какие сезоны наступали потом... Брежневщина по моему ощущению - промозглая осень, почерневшие сучья и затяжной дождь, с удвоенной радостью
домашнего очага и кухонного разговора.
Tags: city, history, metaphor, moscow, season, society, summer, weather
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 9 comments