Михаил Наумович Эпштейн (mikhail_epstein) wrote,
Михаил Наумович Эпштейн
mikhail_epstein

Любовь непристойнее секса?


Вышли из типографии два тома, на которые разделилась книга "Любовь". Это инициатива издательства Рипол-классик, которое два года назад издало ее в одном увесистом томе — а теперь решило облегчить (в буквальном смысле тоже) знакомство с ней читателей. Первый том: "Эрос: между любовью и сексуальностью" — это общая  философия любви и обоснование эротологии в ее отличии от сексологии. Второй том: "Прав ли Фрейд? Языки любви"  —   о разных утопиях и языках любви: от библейского до платонического, соловьевского, марксистского, от фантазийных до предельно тактильных и собственно о лингвистике любовных имен. Tеперь эти книги доступны — по крайней мере в интернет-магазинах ("Лабиринт" и др.).




Ниже поделюсь мотивацией для написания книги.

Писать о любви трудно,  особенно сейчас, когда  любовь отодвинута  на окраину интеллектуального мира. Об одиночестве любви, которая оказалась без языка, и о безлюбости современных идеологий и методологий писал еще Ролан Барт – от имени растерянного Влюбленного: «...Я  взывал ко всем прохожим языкам (системам), тщетно требуя от них  во что бы то ни стало, непристойно, некоей философии, которая бы меня “понимала” – “принимала”».

С тех пор как раздался этот глас вопиющего в пустыне безлюбия (и безлюдия – дегуманизация наук о человеке уже началась),  прошло тридцать лет. Пустыня за это время расширилась, и единственным заметным оазисом в ней осталась все та же книга Барта «Фрагменты речи влюбленного».  Но тогда еще близки были 1960-е годы, когда о любви, смешивая мистику и эротику, толковали битники и хиппи, когда ее заново, после фрейдовского пансексуализма, открыли последователи гуманистического психоанализа и леворадикальной эзотерики: «Искусство любви» Эриха Фромма (1956), «Тело любви» Нормана Брауна (1966). А вот в последующие десятилетия для любви не нашлось мыслительного пространства. Достаточно вспомнить ряд самых громких  имен: Бодрийяр, Делез, Деррида, Лиотар, Фуко; все как на подбор из страны классической любовной культуры –  и ничего о любви  (если не считать «Истории сексуальности» Фуко, которая совсем о другом).

Когда-то почти каждая культурная эпоха создавала свой любовный язык, на котором и осмысляла себя. Платонизм и неоплатонизм, христианство, Средневековье, Ренессанс, Просвещение, романтизм, символизм, авангард, экзистенциализм – все эти исторические эпохи, религиозные, философские и культурные движения, по сути, были разными способами манифестации любви как основы миропонимания. И вот – глухое молчание. Если литература еще продолжает – почти поневоле, по запросу читателя  – говорить о любви, то ученые и мыслители молчат о ней, как о предмете, потерявшем свежесть для мысли. Под сильнейшим воздействием сексологии любовное в общественном сознании вытесняется сексуальным. Если в XIX веке было прилично говорить о любви и неприлично – о половой жизни, то к концу ХХ века произошла рокировка:  стало уместнее говорить об оргазме, мастурбации и гомосексуализме, чем о чувствах высоких и романтических,  так сказать, разоблаченных наукой и потому спустившихся в разряд индивидуальных чудачеств и анахронизмов.

Ролан Барт  замечает про современное интеллигентное общество, нечувствительное к любовным излияниям и разговорам:  «Все поймут, что у Х... “огромные проблемы” в сфере сексуальности; но никого не заинтересуют, возможно, существующие у Y... проблемы в сфере сентиментальности; любовь как раз тем и непристойна, что подменяет сексуальное сентиментальным... (Журнал «Мы вдвоем» непристойнее Сада). Любовная непристойность  предельна: ничто не может ее приютить, дать ей весомую ценность трансгрессии; одиночество субъекта робко, неприкрашенно – никакому Батаю не найти письма для описания этой непристойности».

Именно потому, что любовь становится «непристойной»,  она заслуживает нового разговора. Эта книга – поиск языка, на котором можно «пристойно» говорить о любви в  начале нашего века и тысячелетия. Один из современных мифов – что только сексология,  анатомия и физиология сексуальности  обеспечивают научный, а значит, и социально одобряемый, интеллектуально «приличный» подход к любви. Но любовь — это искусство, которое при всей своей таинственности должна быть предметом особого, философского и филологического постижения. Собственно, и философия, и филология – это гуманитарные науки, которые руководствуются «филией» – любовью к своему предмету: софии (мудрости) и логосу (слову). Подобное познается подобным. Вот и мудрость любви познается любовью к мудрости.

Одна из самых больших ошибок в понимании любви – противопоставление чувства и разума. Дескать, любовь – столь сильное чувство, что для размышлений не оставляет места. Ровно наоборот! Именно потому, что любовное чувство захватывает всего человека, оно приводит и к величайшему напряжению мысли, к углублению самоанализа. Любовь кладет конец автоматизму существования и ставит человека перед экзистенциальными вопросами: кто есмь я? что делает меня единственным и незаменимым? как мы преображаем друг друга и становимся единым целым?..  Любящий становится теоретиком себя, постоянно наблюдает за собой, вслушивается в мельчайшие движения своего сердца.

Особенность этой книги –  соотнесенность лирики и теории, то есть прямого выражения любовного опыта и его обобщения в системе философских понятий. Теория любви растет из ее же чувственных переживаний и духовных прозрений, и эта рефлексия сама становится частью любовного опыта.

Я банально и арифметично определяю свое жизненное кредо:

Хорошо все, что способствует увеличению любви,   плохо все, что ведет к ее уменьшению.

С возрастом все меньше остается времени на то, что не есть любовь.  На ссоры, упреки, возражения, выяснение отношений, на злобу дня и ум веков, на критику и прогресс... Tолько успевай любить, обнимать, прижимать к себе, согревать, вбирать тепло другого, слушать его сердце и дыхание, сродняться каждой клеточкой, приникать, делиться главным и сиюминутным так, чтобы все это немедленно становилось общим...  И спешить, отчаянно спешить с этой любовью, пока не угас в тебе ее источник.  Потому что ад, как сказано у Достоевского, – "страдание о том, что нельзя уже более любить".

Tags: eros, language, love, philosophy, sexuality
Subscribe

  • Комсомольская поправка

    Надо отдать Комсомолке должное: в ответ на мои протесты она быстро исправилась, и теперь текст выглядит более адекватно: kp.ru/daily/24407/582101/…

  • Разговор на Би-би-си о ситуации в языке

    www.bbc.co.uk/russian/radio/2009/04/000000_radio_5etazh.shtml Передача с 45-ой минуты посвящена ситуации в языке, его обновлению, неологизмам и…

  • Русский язык против нехоти

    www.svobodanews.ru/content/article/1895040.html Это запись моего вчерашнего выступления по "Свободе". Поскольку отражается устная речь,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments