May 30th, 2018

Long Island

Аркадий Бабченко и литература отчаяния

Я всегда читал Аркадия Бабченко — из удовольствия слышать живой человеческий голос. Не следил за ним специально, но тянулся к его текстам, как к живым проталинам среди мерзлых нагромождений политической риторики. У него была нервная, импульсивная интонация, которая сама по себе вызывала доверие, потому что так он чувствовал, так жил. Он понимал свою страну лучше, чем большинство профессиональных политологов, потому что знал свой народ изнутри, воевал за него — и боялся его, боялся за весь мир и за Россию, знал то страшное, что страна может сделать сама с собой (и сделала в 20-ом в.), а тем более с другими странами и народами. У него не было иллюзий — и вместе с тем он горячо делал свое дело. Это редкое сочетание: трезвый ум — и способность страдать, беситься, добиваться справедливости. Его порой заносило на поворотах, но у меня не возникало ни малейших моральных упреков к нему: он имел право кричать от боли, и заносило его на пути к правде столь страшной и горькой, что без проклятий и хриплого голоса не обойтись. При всей злободневности и непридуманности его публицистики, в ней отдавались глубокие звуки литературы отчаяния: от книги Иова до песен Высоцкого.

Как и Немцов, Бабченко был абсолютно живым, подлинным. Надо отдать должное убийцам — у них безошибочный нюх на живое; профессионалы смерти знают, в кого целить. "...Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий, голодный лев следит оленя бег пахучий".