Михаил Наумович Эпштейн (mikhail_epstein) wrote,
Михаил Наумович Эпштейн
mikhail_epstein

Categories:

Как вас по матушке?

Отчества - явление уникальное для русского языка. Они сохранились здесь лучше, чем в других языках мира (кроме нескольких славянских, они еще есть в исландском). В последнее время их роль ослаблена воздействием английского языка и западной манеры обращения. В частности, отчества все реже употребляются на телевидении, которое формирует языковые привычки массовой аудитории.

Мне было бы жаль исчезновения отчеств, которые придают своебразный склад русскому речевому этикету. Отчество – это глубокий, двойной тыл личному имени: ты не один, у тебя родитель за плечами, а за ним выстроился долгий "фамильный" ряд предков. Отчество - в защиту от отечества, которое не слишком ласково обходится со своими сыновьями. Вот и вспоминаешь родного батюшку, отчеством взываешь к нему: обереги и сохрани.

Но отчего бы не взывать и к матушке, разве она менее ласкова, меньше заботится о своих чадах? Разве мы только папенькины дети, а не маменькины? Сколь чаще бывает наоборот! И мне представляется, что традиция отчеств в российском величании может быть не ослаблена, а напротив, усилена, если мы в дополнение к ней и в развитие ее введем свободный выбор матчеств, т.е. позволим величать себя и по имени матери.

Патронимы и матронимы

Есть одна интересная особенность у русского языка: слово "мужчина" принадлежит 1-му склонению существительных, куда входят в основном женского рода, на –а, –я. "Мужчина" грамматически оформлено как существительное женского рода, склоняется, как "девушка", "женщина", "мама"... За это его ненавидела М. Цветаева. "...Если бы вместо "мужчины" было "тигр", я бы, может быть, и любила мужчин. Какое безобразное слово — мужчина! Насколько по-немецки лучше: "Mann", и по-французски: "Homme". Man, homo… Нет, у всех лучше…" ("Из дневников"). Ряд других слов, обозначающих мужчин, тоже грамматически женственны: "папа", "дядя", "дедушка". Учебники это никак не объясняют. Я полагаю, не случайно эти слова обозначают мужчин-родственников. Потому что родство само по себе женственно, родной ведет себя в отношении родного мягко, заботливо, ласково, совсем не по–тигриному, не "по–мужски", как это представлялось Цветаевой. Быть родственником – значит выступать не с военной, не с общественной, а с домашней стороны, это женское занятие. Папа, дядя, дедушка – мужчины в традиционной семейной роли женщин. Язык это интуитивно чувствует и, вопреки лексическому значению слов, грамматически оженствливает их.

Особенность российского патриархата – это система патронимов, которые укореняют мужскую линию наследственности в самой фундаментальной из знаковых систем – в языке. Все мы по отчеству – папенькины сынки, таковыми воспитываемся и входим в мир профессий и карьер. Каждый шаг социализации, т.е принятия в общество взрослых, знаменуется укреплением патриархального компонента в самоидентификации. Васи становятся Василиями Ивановичами, Кати – Екатеринами Петровнами, т.е. продолжателями исключительно мужской линии своих предков. И это в дополнении к тому, что и фамилии, т.е. родовые имена тоже передаются, как правило, по мужской линии.

И здесь возникает первый вопрос: а если ребенок рождается в неполной семье, у матери–одиночки? Почему мать должна давать ему, в качестве отчества, имя покинувшего ребенка отца, возможно, негодяя, о котором она препочла бы забыть, да и чтобы ребенок о нем не знал. Или она должна придумывать ему фиктивное отчество, или, например, заимствовать имя собственного отца, так что Екатерина Алексеевна назовет своего сыночка по родному отцу (своему, а не его) Игорем Алексеевичем. Почему она не может дать ему не отцовское, недостойное, и не чужое, более или менее случайное, а свое собственное имя; скрепить себя с ребенком, которого она единолично взращивает и воспитывает, крепчайшими узами имени? Почему не давать таким детям, в полном смысле маменькиным сыночкам и доченькам, вместо патронимов, отчеств, – матронимы, матчества? Тем более, что женские имена образуют притяжательные прилагательные, используемые в качестве отчеств, столь же легко, как и мужские, посредством суффиксов -ов-ич, -ов-на. Чем Ольговна звучит хуже, чем Игоревна, а Натальевич хуже чем Валерьевич? Пусть у матерей будет право выбирать своим детям то отчество или матчество, которое они сочтут подобающим, благозвучным и благодатным для своего ребенка. А еще нравственно точнее было бы предоставить такое право самим детям по достижении ими совершеннолетия.

Замечательный философ Николай Федорович Федоров, проповедник "общего дела" как воскрешения потомками своих предков, был незаконнорожденным сыном князя Павла Ивановича Гагарина. Неизвестно даже в точности, чье имя, какого Федора или Федорова, повторилось в отчестве и фамилии Николая Федоровича Федорова: крестившего его священника Николая Федорова или крестного отца Федора Карловича Белявского? То ли фамилия священника удвоилась в отчестве, то ли имя крестного отца удвоилось в фамилии, но в любом случае механический повтор заполнил пустующее место родного, отцовского имени и фамилии. Между тем мать философа, которая его вырастила и воспитала, звалась Елизавета Ивановна. И было бы в высшей степени оправдано, хотя, конечно, и немыслимо по тем временам, чтобы сына именовали Николаем Елизаветовичем. Можно добавить, что таким допущением матронимии федоровская философия воскрешения предков (начиная с родителей) нашла бы себе символическое подтверждение, поскольку первым кандидатом на воскрешение становился бы тот из родителей, кто более всего близок детям и чье имя запечатлено в их отчестве или матчестве.

Николай Елизаветович… Это кажется в первый момент странным – но не удивляемся же мы фамилиям, образованным от женских имен: Елизаветин, Лидин, Ольгин, Дашин, Светланов, Маринин, Мариничев, Татьяничев, Анненков, Анненский, Ленский и даже Ленин… Уж на что была громкая, призывная, политически мобилизующая фамилия - а ведь символическое воздействие ее не уменьшалось от того, что оно образовано от женского имени, да еще в фамильярной форме – "Лена". Деривация мужских фамилий от женских имен не кажется нам вызывающе-непривычный. Столь же естественна была бы и деривация второго компонента полного имени детей от материнских имен: Владимир Еленович, Аркадий Светланович, Борис Дарьевич и т.д.

Конечно, не следовало бы ограничить присвоение матчеств вместо отчеств только условиями одинокого материнства. В этом случае дети чувствовали бы, что на их средних именах лежит клеймо неполной семьи. Но почему бы и полным семьям не предоставлять право выбора? Этим правом особенно уместно было бы воспользоваться многодетным семьям: одним дать отчества, другим матчества. Например, если в семье двое детей и старшую дочку назвали Марина Васильевна, то пусть младшего сына, если захотят, назовут Семен Натальевич.

Можно было бы связать выбор родительского имени (парентонима) с выбором родового имени, т.е. фамилии. Сейчас в подавляющем большинстве случаев фамилия присваивается по отцу, хотя закон не запрещает брать и фамилию матери. Было бы справедливо, чтобы в случае наследования отцовской фамилии ребенку давалось среднее имя по матери – и наоборот; чтобы обе родительские линии скрещивались в имени ребенка, как скрещиваются их гены в его организме. Допустим, отец: Григорий Львович Степанов. Мать: Мария Сергеевна Нащокина. Пусть их сына Илью зовут Илья Григорьевич Нащокин (среднее имя по отцу, фамилия по матери). Или: Илья Марьевич Степанов (среднее имя по матери, фамилия по отцу).

Следует заметить, что матронимы играют немалую роль в именных системах разных народов. Еще в средневековой Англии младенцам нередко давались матронимы вместо патронимов: не только у незамужних матерей, но и если дети рождались после смерти или исчезновения отца или если имя отца было неблагозвучным, труднопроизносимым, иностранным; а также если мать была известной, влиятельной, властной женщиной, принадлежала к более благородному семейству. Были, кстати, такие случаи и на Руси, например, князь Олег Настасьич, мать которого была была наложницей князя Галицкого Ярослава Осмомысла (12 в.). В 19 в. в США возник обычай давать младенцу в качестве среднего имени девичью фамилию его матери, чтобы ее род тоже сохранялся в памяти потомков. Даже мужья при заключении брака, давая свою фамилию жене, вместе с тем нередко берут ее фамилию в качестве своего среднего имени, т.е. происходит символический обмен именами. Например, Джейн Рид выходит замуж за Джона Смита и получает его фамилию Джейн Смит, а он берет ее фамилию в качестве среднего имени, и теперь его зовут Джон Рид Смит. У четы рождается сын и получает имя Уолтер Рид Смит, т.е. девичья фамилия матери опять-таки включается в его полное имя.

У немцев второе имя, часто женское, дается в честь матери, бабушки, тети и т.д.: Райнер Мария Рильке, Эрих Мария Ремарк (он взял себе второе имя в честь матери уже после ее смерти). Матронимы имели место у древних, да и современных евреев, например, "Михаль бат-Лея" или "Ривка бат-Мариам" (Михаль, дочь Леи; Ривка, дочь Мариам; имя известной израильской поэтессы 20 в. - Иохевед Бат-Мирьам). В Финляндии до 19 в. отчества были только у мужчин, а у женщин - матчества. Традиции матронимии в той или иной степени существовали или существуют в Ирландии, Исландии, Уэльсе, в Индонезии, на Филиппинах и т.д. Такими образом, нет ничего необычного в том, чтобы включать имя или фамилию матери в полное имя ребенка.

Материнские имена не в меньшей степени, чем отцовские, несут в себе память о святых, о предках, о подвижницах и мученицах, о героинях священной истории, о тех высших смыслах, которые должны передаваться из потомство в потомство. Мария и Екатерина, Ольга и Елизавета, Елена и Анастасия… Нам нечто новое открывается в человеке, которого мы раньше знали лишь по имени или имени-отчеству. Ах, так он Анастасьевич! Еленович! Мы растем с именем матери на слуху, этим именем, как и первым лепетом "мама", лепится наш языковой опыт, наше звуковое, словесное чувство личности. И нельзя по-настоящему понимать и чувствовать человека, если не знаешь имени его матери. Знать о нем, что он Иван Петрович или Николай Сидорович, – еще недостаточно. Это социальное знание, а персональное, интимное, дружеское, любовное – оно несет в себе запрос на имя матери. И это же имя не менее, чем отцовское, свидетельствует об исторических, культурных, этнических, корнях личности.

Органы регистрации, делая записи актов гражданского состояния, должны предоставить родителям право самим решать, хотят ли они дать своему ребенку отчество или матчество. А затем дети, в пору получения паспортов, смогут подтвердить или изменить этот выбор. Тем самым будет уничтожен еще один, быть может, главный оплот дискриминации в знаковой сфере, которая столь важна для социальной и психологической идентификации личности. Возможность передавать имя по женской, а не только мужской линии означала бы, что поколеблены глубинные символические основы патриархата. Вместе с матронимами элементы матриархата вошли бы в более гармоническое созвучие с нынешней семиократей отцов.

Видя последствия патриархата в его худших проявлениях, можно помечтать о том, чтобы президентом страны когда-нибудь стала женщина, например, Ольга Петровна. Но не менее значимым символом нового, гендерно уравновешенного общества стал бы президент-мужчина по имени Петр Ольгович.

Родительские имена и тайна личности

До сих пор я приводил аргументы общественно-правового свойства, от "равенства". Но для меня еще более важны эстетические и экзистенциальные соображения – поэтика имени, магия и даже эротика его звучания. Мне, например, мое имя-отчество Михаил Наумович кажется суховатым, односторонне мужественным, лишенным тайны, мерцания, которые вносятся и в жизнь, и в язык отношением мужского и женского. Если учесть, что и фамилия Эпштейн у меня от отца, получается, что в моем имени он запечатлен дважды, а мать совсем отсутствует. А ведь я ее любил по крайней мере не меньше отца. И мне было бы дорого ее символическое присутствие в моем имени. "Михаил Марьевич". Такое имя мне наощупь кажется более влажным, на вкус – более пряным, на взгляд – более мерцательным. В нем соотносятся мужское и женское, как и в женских именах, где традиционно присутствует отчество: Наталья Дмитриевна, Екатерина Анатольевна, Ирина Михайловна…

Вот почему женские имена, при нынешнем диктате отчеств, мне представляются более интересными, волнующими, "двуполыми". А от "Иванов Петровичей" и "Владимиров Владимировичей" на меня веет унылым духом армейского быта, казармы, мужской бани, пивной очереди. Сколь очаровательнее звучало бы: Владимир Ольгович, Иван Антонинович, Игорь Светланович, Петр Нинович, Андрей Любович! Сразу бы повеяло женским присутствием, смягчающим нравы. Возникла бы игра близких и далеких корневых смыслов, ощутилась бы тайна зачатия каждой личности из мужского и женского. И если прав Даниил Андреев, что не только женщина должна быть мужественной, но и мужчина женственным, то вот она - эта символическая явленность женственного в мужчине: имя матери, матроним!

Мне кажется, человек по имени Владимир Мариевич или Андрей Любович, выросший с материнским именем в составе своего, обладал бы некоей творчески-женственной компонентой в характере, которая сделала бы его менее агрессивным, более восприимчивым, чутким, мягким, т.е. укрепила бы в нем символически те свойства, которые чаще (хотя и не всегда) наследуются от матери. Честно говоря, мне труднее представить деспотом или убийцей Андрея Любовича или Владимира Марьевича, чем их тезок с отчествами. И не только потому, что материнское вносит начало женственности, но и потому, что мужское имя в соединении с женским образует некую символическую полноту, слияние, самодостаточность, укорененность, тогда как вдвойне мужское имя отмечено бытийной неполноценностью и может подталкивать к насилию над бытием.

"Имя - тончайшая плоть, посредством которой объявляется духовная сущность", - писал П.А. Флоренский в своей книге "Имена", настаивая даже на бытийном первенстве имени по отношению к типу личности и ее духовного устройства:

""По имени и житие" - стереотипная формула житий; по имени - житие, а не имя по житию. …Имя - онтологически первое, именем выражается тип личности, онтологическая форма ее, которая определяет далее ее духовное и душевное строение. …Имя предопределяет личность и намечает идеальные границы ее жизни".

В "Именах" Флоренский подвергает глубочайшему феноменологическому толкованию ряд наиболее распространенных мужских и женских имен: Александр, Павел, Михаил, Николай, Елена, Анна, Людмила, Софья и др. Но помимо семантики имен есть еще их синтаксис, который Флоренский не рассматривает. В именном составе личности сложно взаимодействуют три компонента: данное имя, родительское и родовое (фамилия), и каждое приносит свое духовное "приданное" в этот символический союз. Как имя "Елена Александровна" знаменует собой взаимопроникновение личностных типов Елены и Александра, описанных Флоренским, так и мужское имя в сочетании с матчеством, например Александр Еленович или Павел Софьевич, позволило бы, развивая ономатологический метод Флоренского, очертить характерологические основы такого слияния. Сам Флоренский лишь едва касается темы отчеств, но делает весьма тонкое замечание о том, что некоторые личные имена как будто сами влекут за собой отчества, а некоторые обходятся без них, потому что в личности человека сильнее ощутимо материнское, а не отцовское начало.

"Известные оттенки индивидуальности выражаются и формулируются различными особенностями в сочетании имен. Так, есть люди какие-то безотцовские, и во всем складе их чувствуется, что они рождены собственно только матерью, а отец участвовал тут как-то между прочим, не онтологически. В отношении таких людей, хотя бы и взрослых, даже известных, отчество если и прибавляется, то лишь внешне, из корректности, естественное же движение, даже у мало знакомых, называть их только по имени или по имени и фамилии. В обществе непроизвольно устанавливается называть их, не в пример прочим, без отчества. Пушкин для всех Александр Сергеевич и Толстой - Лев Николаевич, Розанов - Василий Васильевич, но - Вячеслав Иванов и Максимилиан Волошин, просто по именам, и на язык не идет отчество, как на мысль - представление, что у них были отцы, хотя матери, материнский момент в них чувствуется весьма живо".

К этим личностям, имена которых легко обходятся без отчеств, можно добавить Владимира Соловьева, Александра Блока, Андрея Белого, Велимира Хлебникова, Сергея Есенина… Если вдуматься в строение этих личностей и в их творчество, то мысль о глубоком присутствии в них, как и в Вячеславе Иванове и Максимилиане Волошине, женственного начала не покажется слишком натянутой. Самоотдача стихиям; обожествление Вечной Женственности; близость к земле и растворение в жизни природы; особая чуткость к корням, растениям, цветам, розам, к воде и воздуху; синестезия, слитное восприятие звуков, цветов, запахов; личная мягкость, способность и желание ворожить, зачаровывать собою людей, – таковы некоторые черты этих творческих личностей, ясно тяготеющих к полюсу женственности. Конечно, для выражения этих личностных типов посредством матронимов, точнее, сочетания мужских и женских имен, время тогда еще не пришло. Поэтому и остаются они в нашем сознании ономатологически одинокими личностями, без отчеств, но и без матчеств. Однако вполне возможно, что культура будущего обеспечит свободу выбора матронимов для людей такого типа, "рожденных собственно только матерью" - или преимущественно матерью.

Здесь не может быть какого-то общего правила. Я, например, вряд ли захотел бы вовсе лишиться отчества, но был бы рад, если бы возникла легальная возможность прибавить к нему матчество: "Михаил Наумович-Марьевич Эпштейн". С таким именем я чувствовал бы себя более полно причастным тому бытию, которое было даровано мне моими родителями и судьбой, их соединившей. Я полагаю, что было бы справедливым предоставить решение этих вопросов самим детям к тому возрасту, когда они достигают совершеннолетия и получают паспорт, в который могли бы вписать свое отчество, или матчество, или, через черточку, сочетание обоих. Это позволило бы им, уже на основании приобретенного жизненного опыта, определить, как они более склонны себя индентифицировать. До 16 лет отчества практически не используются, и поэтому настоящий выбор могли бы совершать сами юноши и девушки на пороге совершеннолетия, когда и их вторые имена уже начинают затребоваться обществом, когда из Колей и Васей они становятся Николаями Аркадьевичами или Антониновичами, Василиями Юрьевичами или Юлиевичами, по своему выбору. Если же предпочтение отдано двойному парентониму, это позволит и дальше выбирать одно из родительских имен в определенных ситуациях общения. Например, менять отчество на матчество и наоборот в зависимости от компании, от степени официальности общения, от выбора средств коммуникации и т.д.


Александр Надеждович Пушкин

Я понимаю, сколь многое в нашем воспитании и привычках поначалу противится матронимам как нововведению странному, эксцентричному, чересчур авангардному. Но следует осознать: именно то в нас, что противится этой идее, и есть психологическое наследие патриархата, вошедшее в плоть и кровь языковых обычаев. Нет никакого религиозного, нравственного, конституционного, лингвистического или другого закона, по которому дети должны наследовать имена только по мужской, а не по женской линии. И общество, уже установившее "материнский капитал" в виде материальных пособий, может узаконить его и в виде символического капитала – матронимии.

Пусть мужчины вспомнят, кем они рождены, кто они по своей, так сказать, голой сути. Пусть не постыдятся своих матчеств – их матерям будет приятно такое поминание. Да и нам нечто новое откроется в человеке, которого мы раньше знали лишь по имени или имени-отчеству. Мы растем с именем матери на слуху, этим именем, как и первым лепетом "мама", лепится наш языковой опыт, наше словесное чувство личности. И нельзя по-настоящему понимать и чувствовать человека, если не знаешь имени его матери. Знать о нем, что он Иван Батькович, – еще недостаточно. Это социальное знание, а персональное, интимное, дружеское, любовное – оно несет в себе запрос на имя матери. Пусть откроются нам с новой, прекрасно-женственной своей стороны и великие люди, которых мы, казалось бы, хорошо знаем: Александр Надеждович Пушкин, Михаил Марьевич Лермонтов, Николай Марьевич Гоголь, Иван Варварович Тургенев, Лев Марьевич Толстой, Федор Марьевич Достоевский, Антон Евгеньевич Чехов, Петр Александрович Чайковский, Владимир Поликсенович Соловьев, Николай Елизаветович Федоров, Василий Анастасьевич Розанов, Павел Ольгович Флоренский, Николай Алинович Бердяев, Владимир Еленович Набоков, Сергей Татьянович Есенин, Владимир Александрович Маяковский, Михаил Варварович Булгаков, Александр Таисиевич Солженицын, Сергей Марьевич Королев, Юрий Аннович Гагарин... Будем помнить и чтить их и такими, сыновьями своих матерей.

Я надеюсь, что прежде чем в стране окончательно отомрут отчества, в дополнение к ним будут введены матчества. И тогда сохранение имени одного или обоих родителей превратится из чисто формального обычая в глубоко содержательный выбор. А это, в свою очередь, поможет сберечь саму прекрасную, но уже слабеющую традицию двойного величания. Введение матчеств поможет сохранить отчества.

В заключение повторю: имя моей матери мне так же дорого, как и имя отца. Поэтому охотно буду откликаться на обращение не только по отчеству, но и по матчеству: Михаил Наумович или Михаил Мариевич.
Tags: matronymic, name, patronymic
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 12 comments